Ольга Николаевна Кремлёва — человек разносторонней одаренности, большой души и щедрого сердца, Человек с большой буквы, Почетный гражданин Пышмы, отдавший 60 лет нелегкому учительскому труду.

Об Ольге Николаевне сказано немало и на страницах районной газеты, и областной. Но если сложить все вместе, все равно этого будет до обидного мало в сравнении с тем, что успела она сделать за свою сложную и трудную жизнь. Она жила для всех и никогда для себя Она думала о судьбе каждого ребенка, что занимался в ее театре, и вставала на защиту обездоленных, будь то забытый родителями мальчуган или выброшенный на улицу котенок.

Она глубоко страдала от людского варварства, равнодушия, она тонко чувствовала красоту и открывала людям глаза на прекрасное, утверждая его и личным творчеством, и постановками детского драматического театра, и неутомимым пером сельского корреспондента. Ее знали не только в нашем поселке, не только в нашем районе. И каждый, кто хоть раз видел Ольгу Николаевну Кремлёву, кто разговаривал с ней, не мог не завидовать ее неутомимой энергии, не мог не восхищаться всем ее достоинствам, странностям и даже причудам. Она и руководитель детского и взрослого драматических театров, и член общества охраны природы, и активнейший нештатный корреспондент районной газеты «Знамя Октября», и…

Нет! Не зря на обложке нового сборника стихов, присланных Ольге Николаевне, автор Эмилия Бояршинова — написала: «Неуёмной!».

Это действительно «неуемный» человек, человек большой, доброй и прекрасной души. Ее подвижничество, бескорыстие, полнейшая самоотдача — блистательный пример служения делу всей жизни, пример, достойный подражания.

Она никогда не называла себя «педагогом», а всегда подчеркнуто веско говорила: «Я — учитель и только учитель». Сколько питомцев-детей прошло через ее руки! Скольких научила она рисовать, создавать чертежи?! Не сосчитать никаким компьютером. Да разве только рисованию, черчению учила она? В те далекие военные годы, когда много учителей ушло на фронт, она была и певец, и жнец, и на дуде игрец. Вела русский язык, литературу, ботанику, географию. Надо сказать, что Ольга Николаевна была прекрасным методистом, учила коллег проводить уроки рисования, и многие благодарны ей за науку.

Художник в душе, Ольга Николаевна всю свою жизнь была участником художественной самодея­тельности, руководила долгие годы драматическим кружком при Доме культуры, потом создала детс­кий драматический театр, которому было присвое­но звание «народный». И только незадолго до её смерти театр прекратил свою деятельность, потому что его руководителя постепенно покидали силы: трудно было преодолеть Ольге Николаевне те 100 метров, которые отделяли ее дом от любимого детища.

20 ноября 1995 года на 86-м году жизни Ольга Николаевна Кремлёва скончалась.

КОГДА же это началось? Ах, да… был тридцать второй год, близкий до боли и теперь далекий, как вымысел. Оля Кремлёва, белокурая девчонка из Полевского, окон­чила Свердловский художественный техникум. Счастливая, влюбленная в искусство, она видела перед собой множество до­рог. Но, пожалуй, дорога в школу, куда с дипломом преподава­теля рисования и черчения направили Олю, представлялась ей наиболее трудной.

Прощаясь с выпускниками, директор техникума, знавший о привязанности Ольги к театру и хорошо знакомый с ее непосед­ливым характером, сказал:

— Ой, артистка, не уживешься ты в глуши, где «не слышно шума городского…». Тебя ведь к свету рампы тянет. Хотя бы срок-то отработала по-честному…

Пышма и оказалась той деревней, куда приехала Ольга. В сельской школе «художницу», как сразу окрестили Кремлёву пышминцы, встретили радушно. Особенно радовался тогдашний директор: «Нашего полку прибыло!».

— Только вот насчет предмета, — сразу сказал он, — при­дется расшириться. Непонятно? Дело в том, что с учителями у нас пока еще туго и потому, кроме основных предметов, тебе, голуба моя, придется вести все, что потребуется…

— И математику?— испуганно спросила девушка.

— И математику, — ответил Николай Павлович и добавил: — И даже астрономию. Я же сказал: что потребуется.

Так и стала Ольга Николаевна преподавателем самого неогра­ниченного профиля. А на сцене начала играть сразу же по при­езде в Пышму. После первого спектакля, в котором она сыграла роль Кручининой, к ее прежнему прозвищу «художница» приба­вилось еще одно — «артистка».

Артистка. Надо сказать, что во внешности Ольги Николаевны и до сих пор сохранилась некоторая необычность, «артистич­ность». Белые волосы, именно белые, а не седые, молодят ее, контрастируют с лицом, отмеченным временем, делают его осо­бенно запоминающимся.

— Долгими вечерами, особенно зимой, когда не было ни репетиций, ни спектаклей, собирались мы человек по десять — пятнадцать в какой-нибудь избе попросторней, и при свете ке­росиновой «молнии» я вслух читала книги,— вспоминает Оль­га Николаевна. — Чувство необыкновенной радости, счастливое ощущение нужности людям наполняло меня, когда я видела, с каким вниманием, стараясь не дышать, эти люди, в большин­стве своем неграмотные, слушали «Анну Каренину», «Преступ­ление и наказание», «Железный поток». Очень я полюбила этих простых и добрых людей, таких отзывчивых и благодарных…

-КАК пройти в «театральную»?! Такой вопрос не удивит ни­кого из пышминцев… Дорогу укажет любой. Если вы вой­дете в здание школы со двора, то сразу и попадете в эту самую «театральную». Несмотря на столь звучное наименование, это довольно тесная комнатушка, до потолка заполненная пред­метами необычными и, кажется, мало кому нужными. Здесь макеты и эскизы декораций, ящики с костюмами, бутафорские ме­чи и короны из папье-маше. Жарко натоплена печь, и от этого запахи клея и красок кажутся особенно резкими.

Несмотря на ранний час, Ольга Николаевна оказалась в «те­атральной». Вместе с ней сосредоточенно трудились две малень­кие «артистки» — Надя Климова и Валюша Лотова. Они восста­навливали оформление «Хрустального башмачка»! Тишина рабо­чей обстановки изредка прерывалась замечаниями Кремлёвой. Здесь все по-серьезному. Попробуйте, назвать этот самодеятель­ный детский коллектив кружком, и вы тотчас же услышите воз­ражение.

— В самом слове кружок, — растолковывает мне Ольга Николаевна, — заключено что-то необязательное, любительское, не в лучшем смысле. У нас — театр. Звание народного нам присвое­но. И пусть он детский, отношение к делу в нем должно быть взрослым, серьезным. Вы, пожалуйста, не подумайте, что я реши­ла всех своих «артистов» в профессионалы вывести. Нет, моя мечта привить им любовь к прекрасному, любовь глубокую, на всю жизнь. Ведь многим из них предстоит жить в селе, и мне хочется, чтобы они пронесли этот свет искусства в самые да­лекие уголки, чтобы людям рядом с ними было легко и радостно.

Сколько существует театр? Официально около тридцати лет. Не сочтешь, сколько поколений «артистов», прошло через него. Ольга Николаевна бережно раскрывает альбом и предлагает мне посмотреть фотографии, показывающий «наш театр» на всех этапах.

— Вот эту девочку, — показывает Кремлёва снимок, — звали когда-то Зоей, а теперь…

— Зоя Николаевна, — уважительно подсказывает Надя. Ведь речь-то идет о завуче их школы Зое Николаевне Меньшениной.

— А это Костя Воробьев, — лицо Ольги Николаевны помрач­нело, — замечательно играл он роль студента в «Кухаркиных детях». Все были уверены, что станет настоящим актером, но… война. Костя погиб еще в сорок первом, под Москвой. Рита Бабинова — врач. Юра Сухов, он журналистом стал… Саша Громышев — наш второй секретарь райкома партии. А вот поколение помоложе… эти сейчас в институтах учатся. Ну а эти,— она имеет в виду присутствующих девочек,— у этих все еще впе­реди… Надя, расскажи, какие роли тебе особенно понравились?

— Жавотта и еще мачеха в «Хрустальном», дочка из «Две­надцати месяцев»… и еще Веру я играла в спектакле «Ми­лочка»…

— А мне, — не вытерпела Валя, — нравится роль старухи. Девчушки охотно согласились показать мне сцену из маршаковской сказки, и на пять минут я оказался в горнице сказоч­ной избушки в обществе злой-презлой старухи и ее глуповатой жадюги-дочери. Слушал я эту сцену и думал: откуда у этих маленьких шестиклашек такое глубокое чувство образа? Кто на­учил их этому изумительному и трудному даже для взрослых искусству перевоплощения? Ответ один: Ольга Николаевна!

— Поверите, — улыбаясь, говорит Кремлёва, — мне даже и сны-то театральные видятся. То взлеты, то провалы, то овации, то настороженное молчание зала. Порой вижу вот этих девчушек на сцене всамделишного городского театра. Только вы не подумайте, что все это похоже на грусть об утраченных иллю­зиях. Вот уж никогда ни о чем не жалела! Верните меня в трид­цать второй год, и я снова откуда угодно сбегу в Пышму.

Нет, она не преувеличивает. Она уже убегала из Камышлова, из Уфалея, чтобы именно в Пышме найти ту радость, которой не оказалось в своем, личном.

Они дружили еще раньше, в Свердловске, и он казался ей замечательным парнем, серьезным, любящим.… Впрочем, таким он и был на самом деле. Ах, как не хотелось ей уезжать из этого села! Но чего не сделаешь ради любимого че­ловека! Она поддалась на уговоры, уехала в Уфалей, где жили его старики. Людьми они оказались кондовыми, со старообряд­ческими привычками, с избяным укладом жизни и непременным иконостасом в красном углу. Не по нраву пришлась им невестка — бесприданница, нивесть как расфуфыренная да еще вдобавок ко всему скоморошка. «Все тиатры у ей на уме, а нам работница в дом нужна», — говаривал свекор, чуть не каждый день доводя сноху до слез.

Так с первого дня и не заладилось в этом доме у новой семьи. Может, как советовали люди, надо было перетерпеть, перело­мить стариковское предубеждение, но не тот характер был у Ольги. Норовистая сноха попалась, вот и нашла коса на камень. Даже он, единственный, любимый, удержать не смог. Уже чувствуя себя матерью, покинула Ольга дом неуживчивых да несговорчивых стариков и вернулась в Пышму. Здесь она снова почувствовала себя самостоятельной, нужной людям, с которыми успела сродниться.

С мужем-то она, быть может, еще помирилась бы. Сам он в последнее время колебаться начал, про переезд в Пышму поду­мывал. Но война помешала, увела его куда-то за Карпаты, да и не вернула.

Вот и вся личная жизнь Ольги Николаевны Кремлёвой. Люда выросла, институт окончила, теперь учительствует в Перми. Семь­ей давно обзавелась, но — крепок материнский корень — сцены не покинула, играет в народном театре и, пишут, пользуется успехом.

ВЕЧЕРОМ в Доме культуры был концерт. Задолго до нача­ла его в фойе появилась стайка чем-то озабоченных девчо­нок. «Не пришла еще?»— то и дело спрашивали они друг друга.

— А у них всегда так, — заметил Аркадий Квашин, директор Дома культуры, — если уж Кремлёва в кино или на концерт идет, готовь целый ряд. Она без почетного эскорта и на улицу не выходит, как королева, всегда пажами окружена.

Встречал я Ольгу Николаевну и на другой день, и на тре­тий, но ни разу мне не удалось увидеть ее в одиночестве. Дев­чонки, мальчишки, шумная, как стайка галчат, компания. И она среди них, как равная, молодая и жизнелюбивая.

И понял я, что отношения взрослых с детьми — тайна не­познанная. И любовь детей — дар великий. Этот маленький на­род тонко и болезненно чувствует даже слабую тень фальши. Его не обманешь, не проведешь. Его нужно любить искренне, беззаветно, как это умеют не все. И как это умеет Ольга Нико­лаевна Кремлёва, добрый человек из Пышмы.

Среди учителей нашей школы можно видеть уже немолодую женщину среднего роста. На вид ей 45-50 лет. У нее светлые, живые глаза, из уголков глаз во все стороны отходят морщинки-лучики. Её лоб пересечен морщинами. Когда она смеется, то виден ряд ровных зубов. Ее темные волосы всегда уложены просто, но аккуратно, одевается она со вкусом, по моде. Это Ольга Николаевна Кремлёва. Родилась она на родине Павла Петровича Бажова. В 1931 году окончила Свердловский Художественный

техникум, а в 1932-33 году приехала работать в Пышму. Сначала ей приходилось вести все предметы, кроме истории, а затем черчение и рисование. Школа тогда называлась ШКМ — школа крестьянской молодежи, а учеников звали «шекемятами». Вместе с ребятами Ольга Николаевна работала в колхозе, где, как она сама говорит, научилась косить, жать, молотить, вязать снопы. Ученики также работали и на школьной земле. Ольга Николаевна за свою трудовую жизнь сделала 25 выпусков десятых классов. Сейчас Ольга Николаевна ведет рисование в дневной школе в черчение в школе рабочей молодежи. Но, наряду со своим предметом, Ольга Николаевна вела раньше и теперь ведет драматический кружок, учит ребят любить искусство, сцену. Она и сама любит не только изобразительное искусство, но и театр. Ею были созданы многие образы героев на сценах Пышминского района. Она считает, что всю свою жизнь была артисткой. Ольга Николаевна любит Пышму. Множество учеников у Ольги Николаевны и благодарны ей за ее большой и нелегкий труд педагога. Многие из них последовали ее советам, которые она давала им при выходе из школы. Ольга Николаевна — опытный педагог.

Она появилась в нашей Пышминской школе для преподавателей и учеников так неожиданно, что ее поя­вление привело, как нам по­казалось, к тихому замеша­тельству, к скрытому шушу­канью и некоторой растерян­ности.

Она была одета в белую легкую блузку с небольшим и неброским жабо, с длин­ными рукавами, отделанны­ми у запястья рук мелкими кружевами, и лиловую длин­ную прямую зауженную юб­ку, с рядом черно-перламут­ровых пуговиц по обоим бо­кам, что делало ее выше, подчеркивало статную фигу­ру и скрывало ноги так, что были видны только серые модельные туфли на высо­ком каблуке с блестящими застежками. Ее лицо излу­чало улыбку, обнажая ямо­чки на обеих щеках. Вьющи­еся темно-русые волосы бы­ли зачесаны вправо и особен­но гармонировали с летним загаром ее лица. Из-под ни­спадающих локонов блесте­ли серебряные сережки, ко­торые шли к ее лицу и под­черкивали приятность и симпатичность.

Она больше всего была похожа на курсистку губер­нского города или слушате­льницу института благород­ных девиц Санкт-Петербур­га, так великолепно опи­санный образ в произведени­ях русских писателей, за­печатленный в драмах классиков и так великолепно во­площенный на сцене и в ки­но российскими актрисами прошлого и настоящего.

Она и не думала выделя­ться среди своих коллег по школе, с кем-то конкуриро­вать, вела себя просто и обыкновенно, даже буднич­но. Это совсем не значило, что ее не выделяли. Ей под­ражали, завидовали не толь­ко равные, но и старшие. Это случилось, наверное, потому, что преподавательс­кий коллектив принял ее, как равную, как свою и, на­верное, потому что учиты­вали доброе уважительное отношение к ней учеников, с первых дней ее пребыва­ния в школе.

Она вела рисование в мла­дших, а черчение — в ста­рших классах. Перед нача­лом урока дежурные по классам, по заведенному правилу, шли в учительскую, брали трафареты, предметы рисования с натуры, боль­шой меловой циркуль, круг, длинную и широкую линей­ку и все это несли на урок. Она приходила в класс мел­кой семенящей походкой, не­пременно улыбаясь, ее ува­жительно и любовно приве­тствовали ученики. После взаимных приветствий сразу приступала к работе.

Тут она была в своей стихии, как говорят, на сво­ем коньке. Никогда не испо­льзовала трафареты и атри­буты, облегчающие труд учителя черчения. Мгновен­но на доске воспроизводила весьма правильный круг, треугольник, сложные конфигурации трапеций и ромбов. В мгновение ока рисовала профиль А. С. Пушки­на, моментально воспро­изводила персонажей М. Ю. Лермонтова по произведению «Герой нашего времени».

Ее рука разноцветными мелками наносила на доску по памяти или с натуры ве­ликолепную вазу для цве­тов или конфетницу, чашку для чая, изваяния скульпторов, портреты русских клас­сиков. Со знанием особенно­стей построения тела живот­ного или птицы рисовала их не только сидящих, спо­койно стоящих, но и бежав­ших, а также в полете. Она превосходно знала и умела воспроизвести до десятка различных шрифтов на до­ске, показывала особенности их написания, давая учени­кам придумывать новые на­чертания и штрихи шриф­тов. Все это делала не спе­ша, вкладывая в душу по­допечных самое главное — владеть рукой, фантазией и собственным воображением, завлекая и очаровывая их умением рисовать, чертить и писать. И многие ее уче­ники впоследствии умело, с душой рисовали, чертили и каллиграфически писали.

Час урока проходил неза­метно. Не хватало тех нем­ногих минут перерыва меж­ду уроками, чтобы обсудить: что же произошло с нами за этот короткий сорокапя­тиминутный период? Или мы были очарованы знанием и умением учительницы препо­дать, показать тот или иной штрих в рисовании или черчении, или ее обаянием, про­стотой, повседневностью и изысканностью во всем ее поведении, в манере одева­ться, передвигаться, в ее по­ходке, мимике и жестах, в умении привлекательно улы­баться. Она не была индиф­ферентной ни к одному уче­нику, старалась развить в каждом дарования и даже у тех, которые были вообще равнодушны к ее предмету.

Она обладала многими и другими человеческими каче­ствами не только как профессионала учителя рисова­ния и черчения, но и как ор­ганизатора хорового пения. Она имела прекрасный му­зыкальный слух, владела от­личной дикцией и на ред­кость правильным произно­шением русской речи, имела великолепные артистические данные. Всем этим охотно делилась с окружающими ее людьми и учениками, ведя активную общественную ра­боту.

Мы помним и любим эту небольшую, изящную, но не­броско одетую скромную же­нщину, любящую свою про­фессию скромного учителя рисования и черчения про­винциальной школы. Мы помним, как она уважала своих учеников, ценила их дарования, с душой относи­лась к коллегам и окружа­ющим ее людям.

Это была Ольга Николаевна Кремлёва.

В этом году 12 июня исполняется 100 лет со дня рождения Ольги Никола­евны Кремлёвой. Кто из пышминцев старшего поколения не помнит эту удивительную женщину, всю свою жизнь отдавшую школе, нашему по­селку и его жителям.

Сюда Ольга Николаевна приехала из Свердловска в 1933 году молоденькой учи­тельницей рисования и черчения. Здешние места стали для нее второй родиной, а мо­жет быть, первой и единственной, ведь всю свою долгую жизнь так искренне и предан­но любила она Пышму. Не потеряла спо­собность видеть вокруг красоту, удивлять­ся ей и учить удивляться.

«Знамя Октября», 24 января, 31 января 1996 г.
(вся статья — в разделе «Воспоминания выпускников»)

У каждого из тех, кто ее знал, своя Оль­га Николаевна. У кого — то любимый учи­тель. У многих воспоминания о ней свя­заны с детским театром «Березка» — глав­ным и любимым ее детищем, подарившим не одному поколению пышминцев радость творчества и открытия мира. Для кого-то она останется в памяти настоящим другом, с которым можно было поделиться самым сокровенным. Но почему-то думается, что для всех она осталась загадкой, тайной, которую так никто и не разгадал.

Наше знакомство и общение с этой женщиной пришлось на самые последние годы ее жизни. В 1988-м я пришла рабо­тать в музей. Старое здание музея сосед­ствовало с театром Ольги Николаевны, и мы виделись практически каждый день, и всегда о чем-то говорили. Она очень мно­гое помнила и живо обо всем рассказы­вала. Как сбрасывали колокола с нашей церкви, как плакали тогда женщины, на­зывала всех поименно; как работала до и во время войны школа, помнила имена эвакуированных.

Возможно, у многих осталось в памяти, как планировали строительство водона­порной башни в больничном бору и как первой воспротивилась этой идее Ольга Николаевна, считая место заповедным. Она говорила: «Когда уходил на фронт Еким Терен­тьевич Ощепков (до войны первый секретарь райкома комсомола), он наказы­вал нам беречь борок и ни в коем слу­чае не рубить его». Пышминцы наказ вы­полнили — ни одного деревца не срубили за всю войну.

Также переживала она и за кипрушатский бор, когда часть его отдавали под коллек­тивные сады. Нам все это может показать­ся наивным, но для нее это было личной трагедией. Сколько раз водила она в по­садки за Кипрушкино своих артистов за ягодами и грибами, рассказывала интерес­ные истории, учила любить родной край. Трудно было смириться ей с тем, что все, к чему привык, что дарило радость, отдых душе, может вот так вот вдруг исчезнуть, измениться. Это не каприз пожилого че­ловека — это было НЕРАВНОДУШИЕ.

Она помнила всех своих учеников и ар­тистов. Как светилось ее лицо, когда она рассказывала о них!

Всегда была непредсказуемой. Могла прийти в музей с букетом ландышей и чи­тать об этих чудесных цветах стихи, авто­ром которых была модная, по ее словам, поэтесса 1920-х годов. С таинственной улыбкой приглашала в свой сад, не гово­ря – зачем. Оказывалось, посмотреть, как цветет куст жасмина. И, честное слово, я по сей день благодарна Ольге Николаев­не, потому что это был единственный раз, когда я видела цветущий жасмин.

Она была Ольга Николаевна, и ни на кого не похожа. Никогда и никому независимо от возраста не пришло бы в голову обра­титься к ней на «ты» — для всех она была и осталась ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА.

Прошло почти 15 лет, как ее нет, и толь­ко сейчас в полной мере осознаешь, как повезло нам в жизни, — мы долго и близ­ко общались с человеком, который проч­но и навсегда вошел в историю Пышмы. Сколько бы ни прошло времени, пышмин­цы будут вспоминать Ольгу Николаевну Кремлёву с уважением и благодарностью. И это по чести.

Кремлёва Ольга Николаевна

Кто из школьных учителей более повлиял на общечелове­ческое, интеллектуальное раз­витие ученика — физик, бота­ник, математик, литератор? Сказать трудно. Все зависит как от учителя, так и от учени­ка.

Ольга Николаевна Кремлёва — сама живая история Пышминской школы — учитель ри­сования. Женщина эта броси­лась мне в глаза еще в ту пору, когда я в этой школе и не учил­ся, а бегал в райцентр в детс­кую библиотеку, и прежде все­го своим необычным одеяни­ем. Она представлялась мне дамой, сошедшей со страниц каких-то старых романов. Та­кой, какой-то необычной, она явилась и на урок рисования в школе.

Здесь, немного отступив, позволю себе дать несколько личных мазков отношения к вопросам культуры, воспри­ятия ее. По окончании школы, живя в Свердловске, кое-кто из нас стал почему-то «завзятым» театралом, не прошло это и мимо меня. Очаровал и «пог­лотил» меня наш оперный те­атр с его чарующей музыкой, с исполнителями высочайшего класса, культурой постановки и вообще всей своей культу­рой, вплоть до буфетов (вспомните-ка!). Постарался познако­миться почти со всеми спектак­лями, потом начались походы на любимых исполнителей. И не сразу заметил, что, несмот­ря на великолепие и даже роскошь зала, я чувствую себя здесь как дома, как у себя в Пышме, а дело — то оказалось в том, что главным художником — оформителем этого театра был известнейший художник Нико­лай Васильевич Ситников — большой друг Ольги Никола­евны, постоянно приезжавший в Пышму и писавший там этю­ды. Так вот откуда наша при­рода, наши березы, наш воз­дух, наконец.

Москва. На одной из сцен тогда еще единого, не развалившегося МХАТа (художес­твенного театра) идет спек­такль по произведению Распу­тина «Живи и помни», где в главной роли выступает мой друг по службе на Дальнем Востоке Коля Пеньков. Естес­твенно, попадаю, смотрю, встречаю после спектакля, идем в их ресторан, с нами еще какой-то дядька. Сидим — и не­плохо, я, извинившись, что, в общем-то, дилетант, но Распутина-то все читали, начинаю разбирать, что и как. В конце заключаю примерно так: «Рас­путин в книге финала не дает, и у вас весь спектакль в конце завис без финала же, неужели вам это не видно?» Дядька, что с нами, потух как-то и гово­рит: «Сами не знаем, что и де­лать». Оказалось, что это ре­жиссер спектакля. Ну и дерну­ло же меня.

А попадите в Русский му­зей в Ленинграде — С.-Петер­бурге. Не знаю, как сейчас, но ранее он был более доступен для посещения среди многих музеев этого чудесного города. И что же? Там, среди кар­тин русских художников ощу­щение превосходное. Многое знаешь о художниках, их про­изведениях, даже истории их создания. Откуда все это? От­вет прост. Все это — Ольга Ни­колаевна, это ее влияние, ее воспитание, ее воздействие на нас.

Сказать, что мы были вни­мательны, послушны на ее уро­ках, значит, вообще ничего не сказать. Эрудированнейший, знающий свое дело, неравно­душный человек, замечатель­ный художник, она настолько увлекалась при изложении мате­риала, что не обращала внима­ния на наше поведение. Но надо сказать, что в оценке выполнен­ных домашних работ она была беспощадна (ощутил полной ме­рой на себе), не прощалось ни ма­лейшего промаха, тут уж было неважно, слушал ты что-то на уроке или нет. Знаю, что все дев­чонки собирали наборы откры­ток с копиями картин художни­ков, но что-то, видимо, остава­лось и у нас, парней.

Но главное для ее художес­твенной натуры — это внеклассная работа. Театр. При нас это был драмкружок, где в заглавных ро­лях властвовала Людочка Кремлёва. Сколько брата нашего и сес­тер прошло через этот драмкру­жок, сколько сил и времени пот­рачено Ольгой Николаевной на нас. В годы шестидесятые театр Ольги Николаевны получил зва­ние «народный». Выделено поме­щение, оборудованное своими си­лами. Вообще все-все сделано сво­ими руками — и костюмы, и сцена. А какие спектакли ставятся: «Иван да Марья», «Хрустальный башмачок», «Мастерская по ре­монту характеров», «Женитьба Бальзаминова». Менялись исполнители, но репертуар оставался и пополнялся.

В своё время добрую и теплую статьюоб О.Н. Кремлёвой в «Уральском рабочем» на­писал известный поэт Григорий Варшавский под названием «Хо­роший человек из Пышмы» (в сборнике она есть – прим. сост.), где дал анализ и творческой дея­тельности Ольги Николаевны, и ее театра.

Время же неумолимо идет. Из всех, к кому прикоснулась Ольга Николаевна, я убежден, нет ни глухих, ни слепых к культуре, ис­кусству, к человеку вообще. Вли­яние ее на общий подъем культу­ры пышминских жителей — непре­ходяще. Как-то встретил даль­нюю родственницу в Пышме, она и спрашивает: «А вы Ольгу Ни­колаевну знаете?» — «Знаю». — «Так я у нее играю в спектакле». — «Кого?» — «Золушку».

Часто вспоминаю тот дале­кий день, когда я приехала в благоухающую ароматом и свежестью Пышму. Было чу­десное раннее утро, восход солнца, и великолепная бе­резовая роща по дороге из Ощепково в поселок.

Именно тогда, с первого взгляда, вот так сразу и безраздельно я полюбила Пышму с ее рощами и по­лями, лугами и синеющими далями, с ее рассветами и вечерними зорями, с ее ни с чем не сравнимой красо­той…

Мечта работать в деревне, учить детей прекрасному сбывалась. Вот и школа. Сколько прелести и поэзии в этом здании, утопающем в саду! Подойдя к крыльцу, я прочла вывеску «Пышминская ШКМ».

«Школа крестьянской молодежи», — пояснил мне мальчик, оказавшийся ря­дом.

«Да это же то, что нуж­но», — подумала я, буду учить колхозных ребятишек видеть красоту окружающе­го нас мира, учить искусст­ву. В документе, который лежал в моей сумке, значи­лось: «Направляется препо­давателем рисования, чер­чения и математики».

Память возвращает меня к тем людям, которым суж­дено было сыграть решаю­щую роль в формировании моего учительского миро­воззрения.

Директор школы Николай Павлович Трубин. С виду человек простой: косово­ротка, сапоги, не сходящее с лица насмешливое выра­жение. Он оказался челове­ком интересного склада ха­рактера и большого ума, человеком с большими эс­тетическими наклонностя­ми. Умел рисовать, прово­дил с нами литературные занятия, писал статьи в «большие» журналы, вместе с ребятами был корреспон­дентом в уральском сбор­нике «Урал — земля золо­тая».

Большую дань уважения следует отдать и завучу школы — красивому, ода­ренному человеку Сергею Ивановичу Максимову. Сво­ей внешностью он очень по­ходил на писателя Льва Ни­колаевича Толстого. Прос­тая рубашка под поясок, се­деющая копна волос. Он мог многое и мог расска­зать о многом. Блестящая эрудиция во всех областях.

Когда я приехала, обратилась к Сергею Ивановичу. Он, помню, сказал мне: «Здравствуй, девочка!» Видимо, с бантиками в двух косичках я мало походила на учительницу…

Учителей из молодёжи было человек шесть: Серафима Петровна Суставова – литератор школы, Любовь Степановна Печёркина – биолог, Никандр Дмитриевич Попов – географ, Иван Дмитриевич Тарсков – агроном и учитель по труду. Историю вёл директор школы, физику – завуч. Были и учителя старшего поколения – Варвара Степановна Паластрова – химик и Владимир Робертович Эман – преподаватель немецкого языка.

Помнится первый в жизни урок в седьмом классе (тогда было только 7 классов).

-О чём ты нам будешь рассказывать? – спросил один из неуёмных мальчишек.

Я не обиделась: видимо, мои возраст и вид не располагали обращаться ко мне на «вы».

— Не буду говорить вам о красоте, буду учить вас видеть и изображать окружающий нас мир. Я – художница, — сказала.

— Давай! Давай! – не без застенчивости подзадоривал кто-то.

Но вскоре изменилось всё. Мы стали большими друзьями.

Именно тогда было положено начало исполнению моей второй мечты: создать свой театр.

Это были ребята, взятые школой на воспитание из Камышловского детского дома. Усыновлённые, как мы говорили тогда. Способные непоседы. Их, как и меня в то время, хватало на всё, влекло ко всему. Они учились, работали в поле, «болели» романтикой. Тогда и я, и Никандр Дмитриевич, и Любовь Степановна мало отличали себя от учеников, таких как Трофим Лотов, Геннадий Масленников и другие. В школе было огромное по тем временам хозяйство. Пять дойных коров, несколько телят, пять лошадей. Утром и вечером учителя брали молоко в учхозе.

Было шестьдесят гектаров земли, своя пасека. А курам, кроликам и свиньям был и счёт потерян. Хозяйственником в то время был Павел Гаврилович Сушинских. Всё делали учителя и учащиеся. Сами заготовляли и дрова, и сено. Нашим поваром и кулинаром в школьной столовой была Евдокия Кирилловна Мызникова, живущая и теперь в нашем посёлке. Любимая всеми, добрая и ласковая тётя Дуся. Она всё могла, всё умела.

У всех было своё дело, все были за работой, всё кипело вокруг. Вот куда можно вложить свою неукротимую энергию. Николай Павлович не обещал легкой жизни. «Ну, художница, — так называл он обычно меня,- завтра идём пустошь косить». Потом на этой пустоши гребли, копнили, и началось для меня то, за что я до сих пор благодарна своим воспитателям. И, мо­жет быть, если б не эта за­калка, едва ли мы вынесли бы тяготы войны.

Помню, в платьишке без рукавов таскала я вместе с учителями сухой травяной бурьян: тут и полынь, чер­тополох и другие режущие травы. Возвратившись пос­ле трудового дня с расца­рапанными руками и нога­ми, не могла заснуть, а на другой день было то же са­мое. Но жаловаться было не принято, отказаться было бы стыдом.

Вот где было истинное трудовое воспитание! Стар­шие учителя были для нас, молодых, большим приме­ром.

А Николай Павлович не давал скучать, сама обста­новка не располагала к без­делью. Сам директор сле­дил за всем. Его можно было видеть и в поле, и в конюшне, и на пасеке, в школьном интернате, где он был любимым другом ребят. Он все сам умел и учил других.

Помнится случай: Нико­лай Павлович посылал со мной в Чернышово, в кол­хоз, Гену Антропова, велел ему запрячь Карыка, так звали лошадь. Было холодно, и Гена делал это без особой охоты. И когда запряг, Николай Павлович, стоявший тут же, велел ему распрячь. Он, недоумевая, сделал это. Николай Павло­вич сказал: «А теперь, Ге­на, посмотри, как это дела­ется». Мы смотрели во все глаза, как ловко и быстро сделал это Николай Павло­вич. Он тут же сказал: «А теперь ты, художница, рас­прягай». Я опрометью бро­силась к Карыку. Николай Павлович остановил: «Не надо, езжай­те, теперь я уверен, что, ес­ли что-нибудь и случится у вас в дороге, вы не расте­ряетесь».

Это была поистине школа колхозной молодежи, школа мужества. Суровое воспита­ние тех лет пошло нам на пользу. Все мы, учителя и ребята, жили едиными мы­слями, единым дыханием, мы не скучали, не искали развлечений, мы сами соз­давали их. Мы ставили боль­шие спектакли, такие, как «Бедность не порок» Ост­ровского, где участвовали буквально все, и не было места тоске и скуке. ШКМ была особой, удивительной школой, светлая память о ней осталась на всю жизнь.

Ольга Николаевна приехала к нам после окончания художественного училища. Полюбила Пышму и осталась в ней навсегда. На первых порах ей пришлось вести почти все предметы. Нас она учила рисовать, в старших классах преподавала черчение. Ольга Николаевна – очень интересный человек. Мы знали, что театр для неё – это жизнь. Иногда на уроках касались этой темы. «Ольга Николаевна! Вчера вы выступали у нас в Чернышёвой. Мне так понравилось!» – это голос Лугвина Вити. Учительница оживлялась. «Молодец, мальчик!». И минут десять шёл разговор об искусстве, о театре, спектаклях, с которыми выступали по всему району.

Позднее мне пришлось работать вместе с Ольгой Николаевной Кремлёвой. Кроме театра, особое место в её жизни занимала поэзия. Могла часами наизусть читать стихи Александра Блока, любимого поэта Сергея Есенина. Работая в старших классах, я неоднократно приглашала Ольгу Николаевну на уроки литературы. Она с удовольствием принимала эти приглашения. Была непредсказуема. Могла, например, мне сказать: «Ренаточка, а вы знаете, что у вас не класс, а зверинец: на первой парте сидит мартышка, а на последней – лев». Класс этот был сборный: дети из Пышмы и Трифоново. Абсолютно нормальные ребята. А Ольга Николаевна продолжала: «Пойдёмте, я их ругну». Я прошу: «Ольга Николаевна, пожалуйста, не называйте меня Ренаточкой при детях!». Вошли в класс. Ругнула. А затем, взмахнув рукой в мою сторону, закончила свою речь такими словами: «Ренаточка в своё время не так училась!».

На экраны страны только что вышел фильм «Доживём до понедельника». В учительской двухэтажной школы идёт его обсуждение. В диалог вступает Ольга Николаевна: «Это копия наш коллектив!». Досталось от неё всем, особенно учителям литературы. Вмешался Фёдор Михайлович: «Ольга Николаевна! Неужели у нас все плохие?». Очень оригинальный ответ: «Есть, конечно, и хорошие. Вот я, например, или Андрей Иванович Шевелёв».

Выйдя на педсовете к столу, за которым сидел Фёдор Михайлович, она могла, прежде чем начать своё выступление, потрепав директора по плечу, сказать: «Я вас сейчас ругну!». Не ругала она только Андрея Ивановича Швелёва и Алексея Кононовича Мараева, с которым были очень дружны. Они соседи: театральная комната и музей через стенку.

Обедала Ольга Николаевна всегда в нашей столовой. Иногда приносила с собой кошку, садила рядом. Кошка, дотягиваясь до стола, облизывала тарелки. Однажды кто-то из обедавших осмелился сделать Ольге Николаевне замечание. На что последовал ответ: «Она чище и благороднее вас!». Кстати, в столовой и на педсоветах никогда никто не занимал место Ольги Николаевны.

У моих семиклассников нет уроков труда. Чтобы они, бегая по школе, не мешали учебному процессу, прошу мальчишек во главе с Димой Кузнецовым (он в театре у Ольги Николаевны) пойти к ней и навести порядок во дворе. Накануне мы складывали там дрова. В конце смены Ольга Николаевна появляется в учительской. Прямо ко мне: «После ваших помощников не могу найти ни Браконьера, ни Милы». Я пытаюсь её успокоить: «Ольга Николаевна, ваши кошки, наверное, сидят где-нибудь в укромном месте. Они обязательно к вам придут!». Вот такие причуды!

Юбилеи мы обычно отмечали в нашей столовой. С днями рождения было ещё проще. Заказывали пирог и чаёвничали в учительской. У меня был день рождения. Заходит Ольга Николаевна. Я, разумеется, приглашаю её к столу. Закончив чаепитие, она достаёт из своей сумки простенькую открытку. Заполняет её и подаёт мне. Читаю:

День рождения у Ренаточки,
Поздравляю её от души.
Моя первая, моя славная,
Вы всегда были хороши!
И пирог именинный откушаю,
И чайком именинным запью
По такому редчайшему случаю,
Что едва ли удастся кому.
С уважением, О.Н. 11 марта 1981 года

Таких открыток со стихами Ольги Николаевны у меня несколько.

Она могла сказать, на первый взгляд, что-то обидное: «Ренаточка, снимите это куриное гнездо!». Это в адрес моей шляпки. Валентина Антоновна Юшина могла услышать от Ольги Николаевны: «Валечка! У тебя не шуба, а вырви глаз!». Мы не обижались на свою коллегу. Мы любили её за острый ум, непосредственность, бескорыстие, искромётный юмор, порой переходящий в сарказм. А ругала она нас беззлобно, так, между прочим, любя.

Об Ольге Николаевне можно говорить бесконечно. Некоторые мои ученики ходили в театр, репетировали, шили костюмы, готовили спектакли. Они получали от всего этого огромное удовольствие. Не одному десятку детей Ольга Николаевна подарила детство.

Когда я бывала на Савинском кладбище, где похоронена моя бабушка, я всегда подходила к могиле Ольги Николаевны, отдавая дань уважения этой необыкновенной женщине.

2024 год

«Знамя Октября», 3.09.1974 г.

(к 100-летию Пышминской средней школы)

(из школьной летописи 1961 года)

Добрый человек из Пышмы. Очерк.

Кремлёва Ольга Николаевна - старейшая учительница нашей школы

Так мне сердце велело

По страницам районной газеты

Тайна ее обаяния

Из статьи А. Меньшенина
«Всегда со мной мои учителя»

Жизнь моя – школа

Из воспоминаний Мараевой Ренаты Васильевны